Арсен Мкртчян. Об анализе архитектуры

Арсен Мкртчян Родился в 1974 г. в Ереване 1996 г. – окончил Ереванский архитектурно-строительный инсти­тут по специальности архитектура Обучался в аспирантуре Ереванского архитектурно-строи­тельного института 2000 г. – защита кандидатской дис­сертации по творчеству архитектора АТаманя на. С 2000 г. работает в «Архитектур­но-художественной мастерской К. Вальяна» в Москве. Имеет публикации реализован­ных проектов в профессиональных журналах по архитектуре и дизайну.

Чем вас привлекла специальность архитектора? Что сыграло реша­ющую роль при выборе именно этой профессии?

Это интересная история. Не могу ска­зать, что хотел буквально со школы стать архитектором. Нет, это было не так. Я хотел стать художником, пото­му что много рисовал с трех-четырех лет. С пяти с половиной лет я уже стал посещать Школу эстетического воспи­тания Игитяна. Тогда это было вообще чудо: на территории Советского Союза такого не было. Поэтому в архитекту­ру, если можно так сказать, я пришел через рисование. И потом, когда встал уже вопрос о том, куда поступать, я помню, мой педагог по рисованию в игитяновском центре сказал: «Ну, да­вай я тебя поведу, посмотришь наш театральный институт. Какая там об­становка художественная». И немнож­ко меня удручило состояние этого ин­ститута.

Не понравилось.

Я, честно говоря, понял: если ты внут­ренне не состоялся, если у тебя нет стержня, ты очень легко можешь про­валиться в эту псевдобогемность. И нужно быть довольно сильным чело­веком. А это сложно в шестнадцать лет. И в этом смысле, конечно, Архитектур­ный институт привлек еще и своей, ус­ловно говоря, аристократичностью. Не богемностью, а аристократичностью. Во всяком случае, еще сыграл роль и имидж этого института, именно ар­мянского архитектурного института. Кем вообще был архитектор для Ар­мении? Архитектор всегда приравни­вался к национальному герою.

А сейчас сохранилось это в Арме­нии?

Сейчас это проблема. Вот недавно в Москве была такая встреча, и архитек­торы вспоминали, как они приезжали в Армению в семидесятые годы. Тогда, в общем-то, эта профессия в России была девальвирована, и архитекто­ры чертили панельные дома; здесь их удивило в первую очередь ощуще­ние того, что можно условно назвать «городом мастеров» – так называли всегда Ереван. Архитекторы (дослов­но цитирую одного московского архи­тектора) – «это национальные герои»: Рафаэл Исраелян, Самвел Сафарян и многие другие.

Ну, это после Таманяна, наверное, поя­вилось такое отношение. До него не было такого.

Сложно говорить, что было до Таманя­на, потому что тогда, ска­жем прямо, в этом смысле ничего не было, и не толь­ко в области архитектуры, а в любых областях. До Сарьяна у нас не было жи­вописи, до Спендиарова не было оперы. Таманян дал точку отсчета. И это сохранилось. Потом были Рафаэл Исраелян, Самвел Сафарян, Джим Торосян. Сейчас все девальвирует­ся, уходит. Но это не толь­ко специфика Армении (надо быть объективным), а всего мира.

А чем это объясняется?

Отходом от личности в сторону корпоративности. Понимаете? Это связано с глобализацией. А Арме­ния как раз меньше всего была подвержена глоба­лизации в этом смысле. Ее преимущество в этом и было, что она была и на циональна, и открыта миру. Сейчас, конечно, это сложно сохранять, пото­му что действительно нет таких лич­ностей практически нигде. Просто мы избалованы количеством талантливых людей на квадратный метр города: у нас по улицам ходили Сарьян, Исаа- кян, Кочар, Минас – это же невозмож­но представить. По степени концент­рации такая атмосфера существовала только в Париже начала XX века. Сей­час это уходит. Для нас больнее вдвой­не. И мы не готовы к переосмыслению этой ситуации по той причине, что, к великому сожалению, мы, армяне, не склонны к анализу.

Вы считаете, что если бы мы все вовре­мя анализировали, город бы сейчас не принял такой вид?

Если бы у нас присутствовал фунда­ментальный анализ многих вещей – в архитектуре, в искусстве, в психологии – во всем, что угодно, и, соответственно, были проведены параллели между этими видами искусства, конечно, мы были бы больше защищены, чем сей­час. Анализ – это что? Ты разбиваешь какую-то проблему и пытаешься ее изучить, понять. В конце концов, вся современная архитектура родилась из классической. Архитектура, которую мы делали в шестидесятые годы, была же феноменальной! Как можно было в тоталитарном государстве получить такую демократичную архитектуру?! Имею в виду тот же летний зал кино­театра «Москва», тот же «Поплавок». Когда нам нужно проанализировать творчество какой-то личности, особен­но если она известная и дорога нам, мы теряем объективность, и у нас на­чинается гипертоническая радость по поводу того, что это армянин великий. Мы начинаем хлопать и не слышим, что этот человек нам говорит. На это указывал, кстати, Карен Свасян, наш известный философ. Поэтому было бы неплохо, если бы аспект армянско­го искусства иногда изучали инород­цы, что называется, «со стороны», бо­лее холодным взглядом. А сами мы… Вот та же ситуация со всеми, с тем же Таманяном, которого превратили в икону…

Стоит все-таки превратить его в ико­ну.

Стоит. Икона – это такая вещь тонкая… Это важно для гражданина, но не для профессионала. То, что мы сейчас име­ем – это плоды нежелания изучать, анализировать.

Арсен, вы получили образование в Ар­мении. Насколько ваши знания конку­рентоспособны вне пределов респуб­лики?

Хороший вопрос. Тут нужно вспомнить, какие это были годы, когда мы получа­ли образование. Мы, если выражаться метафорически, качались на руинах. С кусочка на кусочек бегали, выхваты­ вали какие-то остатки. Потому что не было уже тех педагогов, все развали­валось, и система уже лопалась.

Но вам все-таки удалось застать пос­ледних могикан…

Нам повезло в том смысле, что мы захватили еще таких мастеров-кори­феев, как, например, Эдмонд Армена- кович Тигранян – автор здания Уни­верситета, железнодорожного вокзала. Это была такая интересная личность из поколения классиков. Он во всех смыслах был достойным человеком. Конечно, он не отражал идеи совре­менной архитектуры, которой мы бы­ли пропитаны. Считал, что есть толь­ко одна архитектура – классическая, спокойная, ордерная. А потом к нам пришли преподавать практикующие архитекторы: работы на тот момент у них было не так много. Например, Ромен Джулакян – выдающийся архи­тектор с тонким вкусом и хорошими знаниями. К сожалению, нет его сей­час в живых. Он работал с Джимом Торосяном. Вот возвращаюсь к вашему первому вопросу, что привело в архи­тектуру. Очень повлиял приход архи­тектора Леонарда Давтяна. Он сейчас в Москве. Очень интересный человек и архитектор. Тогда, в советские вре­мена, в шестидесятые-семидесятые он работал в НИИ Технической эстети­ки. Помимо своих профессиональных данных, он был учителем от Бога. И многие из моего поколения остались в архитектуре благодаря ему. Я помню, что в какой-то момент попытался уйти в мультипликацию к Роберту Саакянцу. А он пришел и сумел очаровать… Он умел находить ключи к студентам и пытался в каждом найти что-то, что его заинтересует. И потом: он был го­ворящий архитектор – редкость среди армянских архитекторов, это известно. Говорящий, читающий и так далее. И анализирующий. То, о чем мы гово­рим. И помимо этого, он еще обладал набором всех практических навыков. Теперь по поводу сравнения, так на­зовем, армянской и московской школ. Понятно, для того, чтобы объективно сравнивать, ты должен бы поучиться, но я знаю нюансы, которые нас карди­нально отличают. Кстати, в МАрхИ то­же все педагоги жалуются, что сейчас уже не то, что уровень упал. Сейчас везде то же самое происходит, вопрос в том, насколько глубоко падаешь. Но чем всегда сильна была российская академическая школа – рисунком и историей архитектуры. Чего я не могу сказать о нашем институте, во всяком случае, тогда, когда я учился.

А у нас что было сильно?

Как ни странно, именно отсутствие классической архитектуры в Армении. И поэтому, с одной стороны, мы не были обременены этим наследием, а с другой стороны, его не знали. И то, и другое плохо. Но вот на этом стыке рождалось что-то свое, армянское.

То есть ваши мысли были более сво­бодными от канонов, чем у российских студентов.

В некотором смысле, наверное, так. Хотя я лично всегда был сторонником классической архитектуры. Для меня это очень важная часть архитектуры. Особенно, когда общаешься со стар­шим поколением, видишь, что у них сильнейшая база знаний. И поэтому они так легко могут перескакивать от­туда сюда, из того века – в этот. А мы – нет. Мы, к сожалению, того, что не знаем, не любим. Но была и свобода,— которая удивляла в семидесятые годы, когда отсюда, например, Джим Торо- сян возил свои работы в Москву. Это было, как бомба. Эти огромные доски двухметровые, он всегда любил масш­таб. Эта великолепная графика, идея… Там же присутствовал академизм, от­мывка, всякие сухие дела… А тут такая свобода!

Арсен, а как проходила ваша твор­ческая жизнь в Москве? С кем вы в Москве сотрудничали? Какие у вас есть проекты, которые имеют для вас большое значение и о которых вы хо­тели бы рассказать?

Я приехал в Москву в двухтысячном го­ду, после того, как окончил Ереванский архитектурно-строительный институт и защитил диссертацию. И сразу начал работать в архитектурно-художествен­ной мастерской у Карена Бальяна. И началось постепенное вхождение в практическую деятельность, потому что до этого в течение трех лет я зани­мался диссертацией. Началось с проектов интерьеров квартир, потом пошли частные дома. Мы участвуем в выстав­ках, акциях, конкурсах.

А легко было устроиться к нему ра­ботать? Как случилось, что он выбрал именно вас?

Это, конечно, надо его спрашивать. Не мне кажется, нас сблизила, не скажу любовь, а, скажем, ощущение необ­ходимости всегда подводить теорети­ческую базу к тому, что ты делаешь Естественно, потом ты себя отпускаешь – творческий момент всегда присутст­вует. Ты всегда должен уметь объяс­нить, что ты делаешь. И поскольку я тоже всегда тяготел к теоретической стороне осмысления архитектуры, то у нас сложился контакт. И дальше пош­ло, пошло, пошло… Ну и в практичес­кой стороне тоже пригодилось то, что я хорошо владею ручной графикой: у нас же архитектурно-художественная мастерская. Этот аспект очень важен, потому что мы берем на себя все ра­боты по гипсу, дереву, ковке, метал­лу, искусственному камню. Это некий ренессансный подход. Десять лет – это большой срок. Все уже укрепилось, и во многих вещах мы понимаем друг друга с полуслова, что называется.

Арсен, вы ведь еще и преподаете. Мне интересно знать, каково современное студенчество? Чем они отличаются от студентов вашего поколения? Есть ли у них амбиции изменить лицо мира? Или так, постепенно, мелкими шажка­ми…

Во-первых, таких мощных амбиций по поводу изменения мира я не почувст­вовал. Но, естественно, как и все сту­денты, они хотят сказать что-то свое. Сейчас это сложнее, чем в наше время, потому что есть интернет. Ты можешь что-то придумать, а потом выяснится, что все это уже было. Поэтому очень важно как раз объяснять студентам, что смысл не в том, чтобы приду­мать что-то этакое. Удивлять не надо. Я не очень хочу обобщать. Например, ость такое целостное понятие «поколение шестидесятых». Я не могу ска­зать, что наше поколение тоже было таким целостным. Оно скорей моза­ичное, разное. Среди нас тоже были люди, которые по своей прагматично­сти были готовы к двадцать первому веку. И многие из них сейчас строят. А сегодняшние более рациональны, луч­ше знают цену своему труду. А сейчас ведь очень важный критерий появил­ся – успех. Это то, что нам и старше­му поколению вообще не говорилось, и мы об этом вообще не думали. Но архитектура мало изменилась со сред­них веков в плане процесса работы. Ты должен сидеть и вкалывать. Обмануть нельзя, потому как сложно. Ты должен построить нечто. Ну, в живописи ты можешь спрятать за абстракции свое неумение рисовать, в скульптуре тоже. В этой профессии ты не можешь сде­лать меньше, чем должен.

Арсен, какие тенденции вы наблю­даете в современной архитектуре? И нравятся ли вам новые архитектурные явления?

Ну, тенденций, конечно, много. Это по явление текучих форм – «дигитальная архитектура» называется, а московские архитектурные критики называют ее «архитектура кривуль». Вот у Захи Ха дид такая… Она, без сомнения, уни кальный, талантливый человек. Только вопрос весь в том, насколько ты как человек, а не как архитектор, ком­фортно себя в ней чувствуешь. Пото­му что эта архитектура является как бы продолжением нашего безумного тем­па жизни. Но она тебя не останавлива­ет. Я люблю, чтобы меня архитектура остановила. Есть определение клас сической архитектуры, которое давал Винкельман – «благородная простота и спокойное величие», понимаете? Это то самое. А есть еще хадидовский под ход, тоже понятный, потому что она отвечает миру, она отвечает времени. И эти ее сумасшедшие пространства, в которых ты течешь, как будто вдруг раз – и ты попал в какой-то бетон, а потом снова это продолжается, как будто она заливает бетоном прост­ранство, время, и это все затекает и остается. Но сделано, конечно, безум­но талантливо и подделать невозмож­но. Ну, пытаются…

А из тех строений, которые вы видели, какое произвело на вас наибольшее впечатление?

Есть архитектор такой, Юрий Григо­рян. И вот он сделал концертный зал в Барвихе, на Рублевском шоссе. Со­вершенно феноменально! Ну описать невозможно, какой: и простой, и од­новременно сложный. И, конечно, на меня всегда оказывала большое впечатление архитектура Жолтовско­го. Например, особняк Тарасова на Спиридоновке. Он построен в начале двадцатого века, и в свое время этот дом участвовал в конкурсе вместе с домом Щербатова Таманяна. Но Золо­тую медаль получил дом Щербатова. Дом Тарасова по каким-то причинам сняли с конкурса. Это непонятно. И дом на Моховой знаменитый, напро­тив Манежа. Это, конечно, совершен­но уникальный архитектор (Жолтовс­кий – прим. ред.). Человек, который смог классику перенести в двадцатый век. Он смог доказать, что хорошая архитектура всегда современна, когда бы она ни была сделана, а плохая ста­реет на следующий день. То, что мы видим в Ереване, кстати, очень часто. В этом смысле в Москве есть много мест, просто их надо знать. А нехоро­шая архитектура и так видна.

Арсен, облик Еревана меняется бук­вально на глазах. Какие мысли у вас это вызывает? Я понимаю, что это непросто высказать. Но хотя бы то, о чем невозможно не сказать.

Я думаю, сейчас основная проблема (не хочется мне назидательно звучать, тем более что эти комментарии со стороны…)

«Приезжают тут всякие, обсуждают»…

Но факт есть факт. Здесь нужно го­ворить о проблеме с профессиона­лизмом. То, что всегда было нашим сильным местом, козырем… Талант, он всегда убедителен.

Вид сегодняшнего Еревана неубедите­лен, да?

Вызывает много вопросов. С одной стороны, я понимаю, это вызвано тем, что не было исследовано то, что мы имели. Не было рецептов, по которым все было «изготовлено». Мы все ог­раничивались такими эмоциональ­ными определениями, как, например, «хорошо», «красиво», «использовал элемент средневековой архитектуры». Невозможно перенять талант. Но воз­можно, проанализировав, попытать­ся какие-то закономерности для себя найти. Ведь, собственно, вся архитек­тура конца тридцатых – начала шести­десятых, которую мы называем тама- няновской и которую мы любим, не является шедевральной. В этом надо отдавать себе отчет. Это просто очень крепкая архитектура, выполненная крупными мастерами, с использовани­ем наследия и так далее. Она в любой стране мира есть и вовсе не являет­ся редкостью. Ереван – это малень­кий город. Здесь все это рядом: вот наша Опера, а вот Северный проспект. И ты видишь какую-то беспомощную капитель. Я не делаю сейчас объемно-пространственный анализ. Какие-то попытки заигрывания с этими фор­мами и так далее. Я смотрю, сейчас строят башню над винным заводом по проекту Рафо Исраеляна. И, соответст­венно, как бы дополняют корпус, ко­торый существовал, и повторяют арки. В ремесленном смысле стараются де­лать досконально, как это было. Дру­гой вопрос: имело ли смысл башню там делать? Девяностые годы сыграли роковую роль, конечно. Что-то прои­зошло с психологией людей. Это же тоже влияет на архитектуру.

Это то, с чем мы каждый день стал­киваемся.

Естественно. Более того, это в некото­ром смысле воспитывает гражданина. Так мы думаем или хотим думать. Так вот, Ереван таманяновский воспитал феномен ереванца. Это такой фено­мен, который можно сравнить, напри­мер, с феноменом флорентийца, афи­нянина, питерца. То, что в армянском языке получило название «городской парень». Это невозможно перевести. Эти не горожанин, это нечто боль­шее. Недавно один архитектор сказал, что иногда для архитектора важно не построить. Понимаете? Не построить. Был известный архитектор в Тбилиси Виктор Джорбенадзе. Он был другом Сергея Параджанова, они вместе ра­ботали над фильмом «Цвет граната». К концу жизни ему предложили пост­роить Кафедральный собор в Тбили­си. Он выиграл конкурс – и отказался строить. Когда его спросили, как же можно, он сказал: «Я понял, что церковь – это не только архитектура. Я не могу это построить». Хотя, казалось бы, церковь для архитектора всегда некий итог. Сейчас это все сложнее да­ется, потому что материальный аспект важен. Тот же Жолтовский один раз сказал про людей: «Я им такой дом построил, а они заселились и живут». Как бы, с одной стороны, и хочется, чтоб началось, а с другой стороны, хо­чется, чтоб немножко он постоял пу­стой, без ничего.

Когда вы из Еревана едете в Москву, что вы с собой берете?

Я никак не могу привыкнуть к мос­ковскому масштабу. А когда приезжа­ешь в Ереван, ты, как будто… знаете, как бывает в телевизоре: все настройки сбиваются, каналы путаются… Так вот, здесь у меня эти настройки налажива­ются, все на месте, система координат – все приходит в норму. И дальше ты уже попадаешь туда и продолжаешь это в себе нести. Свой город. Свой масштаб. Свои воспоминания.

Значит, здесь у вас все систематизиру­ется, приходит в порядок.

Да. Безусловно, это такое состояние. Место, где ты родился, вот что важно. Только здесь ты и способен прийти в себя. Знаете, когда человек попадает в море, оно становится для него род­ной средой, потому что он вспомина­ет то время, когда находился в утробе матери, это известно. В неком смысле возвращение в родной город – это та­кие же глубокие воспоминания. Что бы тут вокруг ни было, что бы ни гово­рили, а суть-то в этом. Что ты чувству­ешь – это твое.

Значит, вы можете в Армении черпать гармонию.

Безусловно. Тем более, что с Кареном мы все время об этом говорим. На каждом шагу вспоминаем архитектуру. Он вспоминает. Мы все время ходим по этому городу. По городу шестиде­сятых, семидесятых. Он никуда не ухо­дит. Более того, даже издалека, может, становится лучше видно. Маркес говорил: «С тех пор, как я покинул родной город, в моей жизни не случилось ни­чего примечательного». Больная, в об­щем-то, фраза. У Арсения Тарковского было стихотворение:

Живите в доме, и не рухнет дом.

Я вызову любое из столетья,

Войду в него и дом построю в нем.

Понимаете, это ощущение своего до­ма. Он может не быть физическим до­мом. Но город наш… Как бы он ни ме­нялся, ты все равно его узнаешь. Как вот родителей узнаешь. Это не зависит от морщин, от седых волос. Ты при­жимаешься и чувствуешь, что это твое. Объяснить невозможно. Любой чело­век так свой город чувствует, я думаю. А для нас это вообще очень болезнен­но. Мы были воспитаны хорошим го­родом. Хорошим пространством и ин­тересными людьми.